?

Log in

No account? Create an account
СИМФОНИЯ СЛЕЗ
kenkomen

РАЗГОВОР С АВТОРОМ И ИСПОЛНИТЕЛЯМИ ОРАТОРИИ

Статья написана в 2001 году в преддверии празднования 1700-летия принятия христианства Арменией.

Недавно в городе будущих зимних Олимпийских игр, Солт Лейк Сити, было исполнено необычное произведение «Симфония Слез». Автор симфонии – американский композитор Джеф Манукян, который живет здесь же, в этом городе. Джеф, как оказалось, очень гордится своим армянским происхождением и собирается посетить Армению со своей симфонией. Произведение запланировано к исполнению 24 сентября этого года в Филармоническом зале имени Арама Хачатуряна, и дирижировать оркестром будет сам композитор.

Мне, автору этих строк, посчастливилось побывать на исполнении симфонии. На сцене Табернакля веером расположился Хор Юты, чуть ниже оркестранты, а впереди солистка Дорис Брунатти и Зак, мальчик лет десяти. К дирижерскому пульту поднялась знакомая фигура с седой густой шевелюрой – Лорис Чкнаворян. Он выбросил вперед руки, нагнулся к оркестру в профессиональном полупоклоне, и началось нечто похожее на Апокалипсис. Впечатление от услышанного было такое, что я не смог не написать об этой симфонии, ее авторе и исполнителях.

Мне удалось встретиться с господином Манукяном, с некоторыми исполнителями симфонии и побеседовать с ними. Джеф оказался довольно таки простым в общении человеком, я не почувствовал в нем ни самодовольства, ни тени величия. В доме у него чувствовалось, что здесь живет творческий человек – вокруг ноты, несколько роялей. Наша беседа с самого начала приняла очень непринужденный и естественный характер, и мы почувствовали, что нас обоих интересует прошлое, настоящее и будущее нашего народа. Более того, мы отметили схожесть судеб наших предков. Дед Джефа по отцовской линии Керикан Малхас Манукян стал свидетелем казни своей семьи, но сам чудом избежал резни, только потому, что на нем была одежда в американском стиле. Мои же дед и бабушка, тоже со стороны отца, не раз рассказывали мне, как они едва уцелели. Потом долго и безуспешно мой дед пытался найти своих малолетних братьев и сестру, которых увезли в американский приют. Где они сейчас, живы ли? Может быть где-то рядом ходят мои родственники? Наверное, нам этого уже не узнать никогда.

С самого начала разговор с Джефом получился очень свободным и естественным.

К: Джеф, я думаю, что никому не нужно объяснять, почему ты решил написать эту симфонию. Скорее всего это произошло помимо тебя, в тебе говорила причастность к нашей общей истории. Мы все чувствуем одно и то же, ведь это были наши ближайшие предки и мы их наследники.
Д: Работая над симфонией, я не представлял себе величины того, что происходило тогда, пока не завершил работу. Я писал очень быстро, работая по 6-10 часов каждый день в течении семи месяцев, и боролся с собой, когда уставал. Я чувствовал в себе боль людей, переживших геноцид и хотел выразить ее в моей симфонии. Никогда прежде я не был так поглощен работой, никогда прежде я так не чувствовал соприкосновения с моим наследием. Мне очень хотелось довести до людей историю геноцида. Текст шести из семи частей симфонии я написал сам, а одну из них - Бредфорд Нельсон. Надеюсь также, что симфония даст многое людям, которые мало что знают об Армении.

К: Музыка твоей симфонии не похожа ни на какую другую. Она словно, гром, словно плач, от которого сжимается сердце. С самого начала, когда раздался грохот, мне показалось, что земля треснула передо мной, и черный дым поднялся из земли к небу. Очень сильное впечатление!
Д: Работая над симфонией, я изучал армянскую музыку, но там вы ее не найдете. Музыка симфонии очень трудная, громкая, некрасивая, бешеная. Это вообще не музыка, это посыл из прошлого в настоящее, чтобы будущие поколения помнили о прошлом, это история нашего народа. Я еще раз хотел бы привлечь внимание слушателей и сказать, что для меня лучшим признанием моей работы было бы отсутствие аплодисментов вообще, в крайнем случае продолжительная тишина. Эта симфония идет из глубины сердца, и одобрение моей симфонии – это не аплодисменты мне, а память об истории моего народа. Я писал симфонию не ради дохода, и за нее я не получил ни цента, хотя мои другие работы оплачиваются неплохо. Иногда я даже сам трачу средства на ее исполнение. Когда Лорис прослушал симфонию в первый раз, то он позвонил мне и сказал, что ее необходимо исполнять и продвигать.

К: Я знаю, что ты собираешьсая в Армению со своей симфонией.
Д: В первый раз симфония была исполнена в апреле 2000 года, в годовщину 85-летия геноцида, второй раз в августе 2000 года в Пасадене (к.к.: Пасадена – часть большого Лос-Анджелеса), где живет большая армянская община. Исполнялась она симфоническим оркестром Пасадены и Хоровым обществом Юты. В третий раз симфония была исполнена в Табернакле в нашем городе. Я очень счастлив, что моя симфония будет исполнена именно во время празднования 1700-летия принятия христианства в Армении – так повелел Бог! И хотя я еду в Армению в первый раз, но чувствую, что еду домой, на историческую землю моих предков.

К: Прослушав симфонию, я получил такую амплитуду впечатлений, что захотел донести до будущих слушателей величие этой работы. Как мне кажется, неплохо было бы подготовить слушателя к симфонии, рассказать о ней, чтобы помочь им понять, что там происходит.
Д: Замысел моей симфонии мне виделся словно в кинофильме, где камера показывает картины ужасов резни. В Прологе, в первой части симфонии, камера в общем хаосе останавливается на двух людях – матери и сыне. Вокруг будто ад, вышедшй наружу, и стоны людей. Вокализ Дорис Брунатти (меццо-сопрано) выражает оцепенение от того, что творится вокруг, что повсюду тела незахороненных людей. Сын (детское сопрано) вопрошает "Где могила моего отца?" Этот вопрос как бы о том, где наши предки и как нам сохранить себя.

Вторая часть, Восхваление, является наиболее легкой и светлой частью симфонии. В ней мы прославляем бога за счастье быть одной из древнейших наций на земле, первой принявшей христианство. Именно эту часть я связываю с торжественным празднованием 1700-летия принятия Арменией христианства. И не случайно будет исполнение моей симфонии в Армении именно в год этого знаменательного юбилея.

Третья часть называется Плач. Это плач о том, что обрушилось на людей. Хор скорбит о погибших и незахороненных: "Где могила моего отца? Криком души хор неожиданно взрывается: "Кто задумал принести этот ад на райскую землю?" Далее плач продолжает меццо-сопрано, но уже более печально.

1915 год – четвертая часть. Сплошной ужас вокруг, солдаты Оттоманской армии гонят толпы людей в пустыню, заставляют своих жертв мученически и неистово плясать до измождения. Слезы текут из глаз, и кровь струится из ран, тела замученных плывут по Евфрату...

"Дер вогормиа, Господи помилуй... Нет у нас будущего, Наша нация погребена, Наши деревни сожжены! О, тяжелое пробуждение! О, пронзительный свет правды! ... Господи помилуй...Господи помилуй..."

В пятой части (Колыбельная) мнимая камера как бы вновь останавливается на матери и ребенке. Эта часть исполняется дуэтом из меццо-сопрано певицы и сопрано мальчика:
- Спи мое дитя, руки матери твоей обнимают тебя ... Все спокойно в эту ночь ... спи мое дитя.
- Я слышу колыбельную, что ты мне поешь, я слышу ее, – вторит ей мальчик .
- Звезды и луна охранят тебя, мой мальчик, это моя небесная песня, мысли мои наполнены музыкой и видением добра.
- Демоны улетят прочь, заслышав твою оберегающую мелодию.
- Спи, спи мой мальчик, мое сердце всегда с тобой, – после чего мать мальчика угасает.
- Почему я остался один? Я все еще слышу колыбельную, что ты мне поешь.

В следующей же части, Элегии, мне захотелось показать, что перед нами уже светлое будущее. Мы не должны ненавидеть свое тяжелое прошлое, но мы должны помнить о нем даже через тысячи лет. Тысяча реквиемов по погибшим людям и неродившимся поколениям. Нация, которая одна из первых обнимала Сына Бога, должна была первой страдать от исчадий ада. Но мы горды тем, что выстояли, что наши традиции живы, и что мы наследники наших предков.

К: У меня нет таланта поэта, но вдруг где-то за полночь, я моментально перевел с английского строки из этой части:

Нет острого клинка такого, который взор и мысли рассекал,
Нет человека сильного такого, который душу в теле б сокрушал,
Нет жара пламени такого, печаль в сердцах который бы сжигал,
Нет быстрого полета пули, свет истины который б обогнал.

Д: И, наконец, последняя, седьмая часть – Молитва. Это молитва не только о геноциде армян, но и обо всех геноцидах в мире и о причастности нашей истории к истории мира. Трагедия армян, это одна из трагедий на земле. Разве вы не помните, как Гитлер, истреблявший евреев, говорил: "Кто сейчас вспоминает про истребление армян?" Но чтобы не было повторения трагедий, нужно всем помнить историю. "Амен!" поет хор, и звучит последним аккордом в симфонии голос мальчика "Где могила моего отца?", чтобы помнили и передавали потомкам.

К: Поразительно было наблюдать со стороны реакцию американцев, едва что-то слышавших о страданиях, выпавших на долю нашего народа. Приятно было, что люди пришли послушать нашу историю. С другой стороны, приятно было видеть в оркестре наших соотечественников.
Д: Да, действительно, многие исполнители и слушатели не знали степени того, что тогда произошло, если они, вообще, что-то слышали об этом. Сопрано хора Лесли Бретлинг сказала однажды, что у нее открылись глаза на эту трагедию. Солистка Дорис Брунатти прочитала о геноциде на Интернете и теперь ей очень трудно петь, когда она думает о том, что узнала.

Я поблагодарил Джефа Манукяна за его симфонию и за гостеприимство. На прощание он подарил мне компакт-диск с симфонией и оставил на нем свой автограф. От себя я подарил ему изображение античного храма Гарни в Армении, тоже с подписью и благодарностью за его произведение.

********
С певицей Дорис Брунатти я договорился встретиться в День Независимости, один из самых почитаемых праздников в Америке. К назначенному времени я летел по фривею на другой конец города на своей многострадальной "Вольво", слушал и подпевал под музыку Арно Бабаджаняна в обработке Ара Геворкяна, которую не могу слушать равнодушно. С этой музыкой я и подъехал к дому Брунатти.

К: Дорис, как случилось, что вы, американская певица, решили спеть в оратории на тему армянской трагедии?
Д: Я особенно отношусь к библейской земле, к священным местам, где произошло много божественных событий, где зарождалась история человечества, где спустился Ноев ковчег. Я уже пела в Израиле, и теперь моя мечта спеть в Армении. То, о чем я пою в оратории, я переживаю как свое личное. Это как инстинкт, который двигает нами.

К: Как часто вы работаете с композитором Джефом Манукяном?
Д: С Джефом – мы друзья, он часто пишет для меня вокальные партии. Однажды он позвонил мне и сказал, что у него есть идея написать симфонию. Он хороший композитор, но удивительно то, что до этого он никогда не соединял в своих работах одновременно много сольных партий, партий хора и разнообразных инструментов. Отдельно – да, но не вместе. Это было как эхо, он не писал музыку от себя, он ее слышал.

К: Иногда мне кажется, что наши действия предопределены свыше. Невозможно создать что-то духовное по заказу, надо это просто почувствовать.
Д: Однажды мы получаем свыше нечто, чего не ждем, о чем мы не предполагаем и, что становится частью нашей жизни. Это как искра, которая зажигает нас, как энергия, которая дает нам новое дыхание. Джеф так был увлечен своей идеей, что не мог спать. От напряжения он иногда останавливался, но я подбадривала его, просила его немного отвлечься и снова продолжать писать. Мы работали вместе часами, читали Интернет, искали музыку, фотографии. Божественная Музыка владела нами, наши сердца вибрировали ею, мы слышали божественный голос как посыл нам. В итоге мне дана была такая исключительная возможность спеть в оратории.

К: Не тяжело ли было петь? Как мне показалось вы были так поглощены пением, что не могли заметить реакцию зала. Не могу забыть, какая тишина стояла в зале во время исполнения Колыбельной, кажется все так затаили дыхание, что можно было услышать стук собственного сердца. Ведь то, что исполнено этим дуэтом, понятно на любом языке и любому народу без перевода и комментариев.
Д: Для меня нет большей похвалы, чем эта. Когда я пою мою партию, то я ничего не ощущаю вокруг себя, я – будто бы там, где происходит действие. В оратории я пою, как может петь мать своему ребенку, и моя песня о том, что в мире не должно быть трагедий, от которых страдают дети и взрослые.

Однажды, после одного из представлений симфонии, некая дама сделала неуместное замечание, сказав Дорис, что партия соло – армянская, и певица не должна ее исполнять. Сразу подумалось, что у сочувствия и сопереживания нет национального признака, и что псевдонациональное чванство только портит истинную культуру народа. Пока мы вели беседу с Дорис, руки ее покрылись "гусиной кожей", несмотря на жаркий день, и было ясно, что она искренне чувствует то, о чем говорит с таким увлечением.

********
Встретившись с Заком, я спросил его, как он себе представляет поездку в далекую и неизестную ему страну, и он мне ответил по-детски, что эта страна в его воображении имеет много древних построек и, что она много раз страдала от врагов. Так получилось, что диалог, в основном, шел с родителями мальчика. Интересно было узнать, что мальчик – один из четырех приемных детей в их в семье, что у него украинские корни и, что полное его имя Захарий. Уходя, я опять подумал –неисповедимы пути Господни, мальчик-украинец, растущий в американской семье, собирается перелететь океан, чтобы спеть в неизвестной ему Армении. И пусть он не представляет себе до конца, о чем он поет в своей партии, главное в поездке для него – это возможность найти новых друзей и сыграть с ними в футбол. И как прекрасно, что на свете есть люди, которые могут уберечь детей от жестокостей мира и дать им счастливое и полноценное детство.

********
Невозможно было не встретиться также и с моими соотечественниками, игравшими в составе оркестра. Хотелось поделиться впечатлениями и расспросить их. Партию первого альта исполнял мой приятель Роберт Барекян, и договориться с ним не представляло никакой сложности.

К: Роберт, наверняка тема симфонии больше всего касается тебя, ведь ты сам недавно бежал с семьей от погромов?
Р: Как и Джеф Манукян, я жил не в Армении, но армянином ощущаю себя от этого не менее. Хотя я родился и жил за пределами Армении, я горд тем, что даже здесь, далеко от родины, я чувствую в себе армянские корни. Для меня нет сомнения, что движения моей души проявляются в моей музыке, которой я всегда отдавал себя полностью, и, думаю, что настоящие ценители это понимают. Могу оценить хорошую игру, но духовность музыки не передашь просто хорошей игрой, с ощущением музыки надо родиться. Особенность же симфонии Джефа в том, что она бьет по нервам, не отпускает, заставляет задуматься. Кстати, с Джефом мы познакомились очень быстро, буквально с одного вопроса "Барев, хайес?" (к.к.: "Здравствуй, ты – армянин?"). Я сыграл ему "Крунк" Комитаса, и мы сразу стали друзьями. Джеф зарекомендовал себя не только как композитор. Он не только пишет музыку, но дирижирует и преподает примерно 50 ученикам.

К: Я заметил, что ты играешь на инструменте, который несколько отличается от своих собратьев. Я не музыкант и мне трудно судить об инструментах очень определенно. Случайно ли мое наблюдение или нет?
Р: Нет, не случайно. У меня очень мощный альт, называемый здесь viola. Дело в том, что этот инструмент был изготовлен для меня специально под размер моей руки в 1977 году, а изготовлен он был в Ереване Эдуардом Казаряном, который известен во всем мире как микроминиатюрист. Кстати, на самом инструменте есть рисунок мастера – он нарисовал шарж на самого себя и расписался под ним.

********
Партии первого тромбона и альта исполняли мои земляки Ншан Касманян и его супруга Карине Касманян, оба выпускники Ереванской Консерватории. Ншана мне пришлось "ловить" довольно-таки долго. Мы никак не могли найти время, подходящее для нас обоих. Но, наконец, мы договорились и встретились на ... рыбалке, куда он давно обещал свозить детей. Пока ребятишки резвились, я беседовал с Ншаном.

К: Ншан, ты исполнял партию тромбона, как ты ее охарактеризуешь?
Н: Это одна из самых трудных партий тромбона, тяжелый ритм, тяжелая музыка. Вообще-то говоря, духовые инструменты усиливают восприятие, но особенность исполнения партий была еще и в том, что необходимо было передать определенный национальный колорит. Музыка в симфонии не типична для армянской, но лад должен был быть определенно восточным. Мне нравится, например, что игра английского рожка напоминает протяжную игру нашего дудука.

К: Музыка симфонии не является сугубо армянской, но цель ее не в этом, а в том, чтобы преподнести слушателю нашу историю, к тому же музыка в таком ключе звучала в первый раз.
Н: Прежде всего, нельзя не отметить, что симфония исполнялась в зале Табернакля, где, чтобы исполнить какое-либо произведение, необходимо стоять в очереди месяцами. Приятно было видеть полный зал людей, которые пришли послушать нас. Несомненно, симфония Джефа Манукяна сумела довести его идею до людей так, что многие в зале просто плакали, хотя не всем был понятен язык. Многие слушатели никогда не были в Армении, не слышали о резне и прогромах, только недавно узнали о праздновании 1700-летия принятия христианства Арменией, но музыка произвела на них именно то впечатление, которое она должна была произвести. Есть тут и огромная заслуга дирижера Лориса Чкнаворяна. Он сумел преподнести симфонию как армянское полотно, как скульптуру.

Мы еще немного побеседовали с семьей Ншана и, хотя никогда не встречались в Армении, но нашли много общих знакомых. Недаром бытует такая поговорка, что усади двух армян рядом за одним столом, и тогда они обязательно найдут общих знакомых или родственников.

********
Пока я готовил статью, что-то не давало мне покоя, не отпускало, наводило на размышления. После бесед с Джефом, Дорис, Захарием, Робертом и Ншаном мне вспомнилась армянская пословица "Земля – круглая", и опять я подумал о том, что нами правит Божественная Сила. Непостижимый Вселенский Разум управляет человеческими судьбами, объединяет и разъединяет людей, перемещая их по земному шару. Именно он позволил создать такие великие произведения, как книгу австрийского автора Франца Верфеля "Сорок дней Муса-Дага" и фильм "Майрик" ("Мама") Анри Верноя (Ашот Малакян), французского режиссера армянского происхождения. И именно божественная сила дает вдохновение таким талантливым людям, как Джеф Манукян, создавать исключительные по своей силе и значению произведения, как Симфония Слез.

Карен Комендарян (Текст и фотографии)
2001, Солт-Лейк Сити, Юта
• «Мы и Америка», Лос-Анджелес, Калифорния, 2001
• «Голос Армении» (с сокращениями), Ереван, № 103, 18 сентября 2001

Фото (копии с газеты): Джеф Манукян, Дорис Брунатти, апрель 2015


Воспоминания на теннисном корте
kenkomen

Удар, еще удар, бью ракеткой по мячу (сегодня, кстати, россияне выиграли Кубок Дэвиса), вспоминаю…

Началось все с того, что приехал Тарпищев. Нет, наверное, чуть раньше, когда организовывались Олимпийские игры в Солт Лейк Сити. А может быть и еще раньше, когда волею судьбы я оказался в этом городе и решил, что буду полезен соотечественникам на Олимпиаде. Но как бы там ни было, длинная череда событий способствовала не только коротким и интересным встречам с известными людьми, но и тому, что я “заболел” теннисом.

Удар, снова бью по мячу, прокручиваю память назад…

Пробивался я на Олимпиаду упорно, добивался признания, обивал порог местного Олимпийского Комитета, старался зарекомендовать себя. Когда же еще можно было бы попасть на такое интересное мероприятие. Недаром девиз волонтеров гласил “Один раз в жизни”. Даже дом, в котором я живу, оказался в периметре прямоугольника самых важных площадок, буквально через дорогу от ледового дворца. Но все было не просто, претендентов было хоть отбавляй, проверяли всех как могли, особенно после трагических событий в Нью-Йорке, затем целый год их натаскивали. Так что, организация игр была отменной и четкой. Наконец, мои старания не просто увенчались успехом – меня еще записали и в число персональных ассистентов высокопоставленных гостей на Олимпиаде, выдали классную униформу, новенький внедорожник и мобильник. В один из дней Олимпиады мои руководители предложили мне посодействовать российским гостям, на что я с радостью согласился.

И вот приехал Тарпищев…

В назначенное время я подъехал к гостинице и стал ждать. Из дверей гостиницы вышел высокий стройный человек и представился просто: “Тарпищев”. Я спросил его, как лучше к нему обращаться – по имени-отчеству, или по фамилии, на что он ответил подкупающе просто: “просто Шамиль, ведь мы все спортсмены”. Тут я выдал историческую фразу: “Я к спорту прямого отношения не имею”. Почему историческую? Да потому, что исторически спортом я не занимался. А потом?… Потом я купил ракетку и, ведомый какой-то неизвестной силой, вышел воскресным утром на теннисный корт. Там я начал бить мячом по стенке, да так яростно, что удивил кирпичи, из которых она сложена. В конце первого дня я был страшно доволен тем, что научился уже попадать по мячу.

Закручиваю мяч, ракетка глухо звенит…

Пара недель на Олимпиаде пролетели быстро, но оставили массу впечатлений. Никогда раньше не приходилось видеть так близко множество известных лиц, а с некоторым еще и общаться напрямую (понимаю, что меня принимали “за того парня”, но спецслужбам я был нужен как зонтик в бане). Очередной раз, садясь в автомобиль, Шамиль Анвярович, говорил: “Кен, а сегодня ты увидишь того-то…” Достаточно только упомянуть таких гостей, как мэр города Москва Ю. Лужков, вице-премьер В. Матвиенко, В. Фетисов, В. Борзов, В. Кикнадзе, В. Мелик-Карамов, В. Соловьев, И. Церетели и многих других, всех не перечислишь. Но самым удивительным и приятным было то, что многие из них, не говоря уже про Тарпищева, не выказывали никаких признаков “звездной болезни”. Никто из них не делал проблемы из моих просьб дать автограф или сфотографироваться. Валерий Борзов – мне, как старому знакомому: ” Карен, покурим?”, на что я, доставая свой любимый “Данхил”, отвечал: “Конечно, когда же я еще с вами покурю?!”
Чрезвычайно приятным человеком оказался Василий Кикнадзе; он словно был окружен аурой скромности и интеллигентности. Одним из любопытных мне людей был господин мэр. Известный как человек жесткий и строгий на службе, в общении он держался совершенно просто. Я мог говорить с ним (ненавязчиво, конечно) об удачах и поражениях спортменов, о том, что когда-то у нас существовала система ГТО. Юрий Михайлович, будучи как всегда очень занятым, тем не менее, был внимателен к нам, помощникам. Однажды в автомобиле он сразил меня вопросом: “Кен, я не помешаю, если включу верхний свет в салоне?” В другой раз я чуть было не рухнул от его неподдельного удивления: “Это мне?”, - спросил мэр, принимая памятный значок с надписью на русском языке.


Мяч летит через сетку, возвращается, парирую…

Скучать почти не приходилось - выезжали на места соревнований, в Олимпийскую деревню, в Русский Дом, в Пресс-центр, в понравившийся гостям ресторанчик “Микадо”. Садимся в машину и едем на очередное состязание. Я, как всегда, забываю снять табличку с крыши машины, отчего она слетает, а Шамиль Анвярович протягивает мне билет на очередное соревнование. В другой раз мчимся вслед за президентом МОК, господином Роги. В машине у меня члены МОК от России и Украины, под номерами 100 и 101, соответственно. Понимаю всю ответственность, если что не так, то без международного скандала не обойдется. Лечу на недозволенной скорости, разгоняя автомобилистов как кур, сигналю. Один только попался “петух”, - завидев российский флажок, никак не хотел уступать дорогу (не претендую на сравнение своего литературного подвига с «эпистолярным» стилем моего земляка Виталия Мелик-Карамова).

Несмотря на жесткий график пребывания, Шамиль Анвярович находил время посещать корт; наверное, тогда я и подхватил “теннисный синдром”. Теперь я уже неравнодушно смотрю на красивую игру и переживаю из-за своих неудач. И если моя ракетка лежит пару дней без применения, то у меня уже “зудит внутри”.

Но всему приходит конец, прощайте Олимпийские Игры, до свидания друзья. Обмениваемся памятными подарками и фотографиями. Шамиль Анвярович дарит мне автобиографическую книгу, видеокассету, свежий выпуск газеты “Теннис-про”. Я дарю скромный презент и памятные значки веселой группе помощников Тарпищева. Моментально, по-американски, разобраны временные олимпийские шатры и ограждения, ассистентам выданы ценные памятные подарки. У меня еще один презент – на лобовом стекле, невзирая на олимпийские эмблемы на автомобиле, как поздравительная открытка красуется штраф в сто долларов.

Праздник окончен, но осталась, по выражению хрестоматийного философа, «ценность приятных воспоминаний». И не менее важно то, что Тарпищев, сам того не ведая, посеял во мне интерес к теннису. Да, Шамиль Анвярович, я радовался вместе с вами, когда вы держали в руках серебрянную салатницу. Так держать!

Посылаю мяч вперед, удар, еще удар, нужно еще лучше…

Карен Комендарян
Солт Лейк Сити, 2002


Прием гостей на корабле «Киликия»
kenkomen

На днях в нашем клубе морских исследований «Айас» капитан Карен Балаян сообщил мне, что парусник «Киликия» собирается посетить большая группа гостей: «Так что, будь готов!» Ну, думаю, надо не ударить в грязь лицом. Посещение самого корабля это уже событие, но прием нужно провести очень интересно, поскольку гости – маленькие дети из международной школы со своими родителями и учителями.

Визит легендарного парусника – это, разумеется,  не прогулка в парке, поэтому необходимо было подготовить грамоту о посещении корабля, что для меня не было большой проблемой. Набрав текст шрифтом похожим на древнюю каллиграфию и приклеив печать из золотистой фольги с логотипом клуба, я быстро справился с этой задачей. Но этого было мало, надо было придумать еще что-то.

 И вот ко мне примчалась муза и нашептала что именно надо делать, отчего я начал лихорадочно искать необходимые материалы по средневековому и морскому протоколам. Созвонившись со специалистами по приему гостей, по армянской истории и этнографии, я ничего не выяснил и только вызвал у них удивление: «Навряд ли ты что-то найдешь, ведь подобным никто специально не занимался». Ну вот, думаю, – приехали! Покопавшись в интернете и призвав на помощь все свое воображение, я составил сценарий приема так, чтобы он был похож на обычаи средневековых купцов и мореплавателей.

Наконец, в назначенный день мы с капитаном и ребятами из клуба, нацепив нагрудные таблички-беджи и повязав на шее веревочный символ-принадлежность к клубу, выстроились на своих местах. Здесь весьма пригодился мой любимый картуз, который напоминает головные уборы разных народов, в том числе и балтийских мореходов. Я как, менеджер протокола приема гостей, встал у трапа на борт и громко, как только мог, приветствовал руководителя группы: «Миссис такая-то, моя честь от имени капитана приветствовать Вас у борта корабля и пригласить на борт». Видимо, это еще больше подогрело интерес у детишек и они ринулись на корабль, словно на абордаж, предоставив мне следить за тем, чтобы они не наступали друг на друга на трапе. В это время члены клуба Армен и Гриша ловко ловили маленьких гостей и переносили их через борт, а Ара орудовал своим и моим фотоаппаратами одновременно.

Убедившись, что все дети и взрослые с энтузиазмом, хотя и не без труда, перелезли через борт, мы перешли к основной части «Марлезонского балета». Настала очередь объявить выход капитана, и я, в наступившей тишине чеканя и растягивая слова, громко перечислил регалии Карена, добавив к ним придуманный мною титул «сэра», что на английском языке прозвучало довольно-таки внушительно. Появление капитана на палубе вызвало у гостей такую бурю восторга и аплодисментов, что мы несколько растерялись – я пропустил полагающееся по морскому протоколу восклицание «Капитан на борту!», а Карен сходу начал представлять гостям корабль. В восторге были не только дети, но и взрослые тоже.

Однако, улучив подходящий момент, мы все-таки плавно перешли к ритуалу подношения хлеба с солью руководительнице делегации. Я предварительно сообщил, что соль по средневековому обычаю ставилась на столе перед самым важным гостем, а хозяин перед тем умывал руки. Под армянскую песню «Киликия» в исполнении Месчяна, лившуюся из ноутбука под ногами, я демонстративно полил водой на руки капитана, после чего капитан преподнес руководительнице большую деревянную плошку с солью и лавашом, а гости защелкали затворами фотоаппаратов.

Затем последовали спуск детишек и взрослых по внутреннему трапу внутрь корабля и лекция капитана в кают-компании, где дети просто забросали его своими вопросами. После чего под песни бравых мореходов, опять таки из ноутбука, гости осмотрели помещения корабля, причем каюту капитана с особым удовольствием и благоговением. Пока все они восторженно носились по кораблю я напряженно следил за тем, чтобы никто не свернул себе шею, а остальные ребята на палубе - за тем, чтобы никто не свалился за борт.

Но, славу Богу, все прошло хорошо. Мы благополучно спустили гостей на землю и под громкие аплодисменты торжественно вручили им грамоту о посещении корабля. В завершение протокола приема, выстроившись у борта парусника, мы приветствовали отъезжавших и махавших нам рукой гостей – «Приезжайте снова!»

Карен Комендарян

P.S. Остальные фотографии можно посмотреть здесь: http://www.facebook.com/album.php?aid=68706&id=100000170024590&l=c592e8e3e8



The imaginary meeting with Mashtots
kenkomen

ВСТРЕЧА С МАШТОЦЕМ

По своему обыкновению, поздно вечером, расслабившись в домашней тишине, я перебирал на компьютере свои графические значки. Словно что-то почувствовав, я перевел взгляд с монитора компьютера в угол комнаты. Из полумрака угла выступила знакомая фигура – Месроп Маштоц.

- Здравствуй Учитель, нисколько не смутившись поздоровался я, как будто до этого мы с ним договорились встретиться.
- Здравствуй, сын мой.
- Велик ты и труд твой велик, - бодро начал я, но Маштоц спокойно остановил меня уверенным жестом, в котором, однако, не было и тени величия.
- Велики не люди, а дела, которые нам поручает Всевышний. Он, по одному ему известному замыслу, выбирает того, кто исполнит его волю на Земле, и не подарок он посылает тому, а поручение. Подлинное рождается в результате упорного поиска и нелегкой работы, и никто не знает, что испытывает тот, кому поручено создать нечто стоящее. Иначе не родится то, что люди будут использовать веками с пользой для себя. Мне и самому пришлось пройти через муки создания нашего священого алфавита, по сравнению с которыми трудности моих переходов из страны в страну через суровые и жаркие пустыни, где иногда у меня не было и глотка воды, кажутся просто несущественными.
- Учитель, буквы твои настолько необыкновенны, что порой кажется в них заложен некий таинственный смысл.
- Иногда нам самим до конца не понять величину замыслов Всевышнего и того, что нам поручено.
- Учитель, буквы твои волшебны еще и в том, что формы многих из них я ясно вижу в очертаниях нашей традиционной арочной архитектуры.
- Не удивляйся. Души создателей храмов и букв черпают силу из одного и того же народного источника, так происходит и у нас. А раз источник один, то и плоды созидания родственны друг другу, сам же плод ценен настолько, насколько долго им пользуются.
- Скажи мне, на самом ли деле ты изобразил распятого Христа в букве «Ք». Ведь в ней есть все от распятья – поперечная перекладина, свесившаяся на бок голова...
- Ты сам ответил на свой вопрос.
- Не знаю, нужное ли дело делаю я, и, вообще, Учитель, что правильно делать?
- Делай то, что велят тебе твоя душа и ум, и только потом и не сразу станет ясным то, над чем ты трудился.
- Знаешь, спустя века мы, ваши потомки, гордимся тем, что создали наши предки!
- И в этом наша сила!, - убедительно произнес Маштоц.
- Чья, наша?, - простодушно спросил я, но ответа не получил. В полумраке угла комнаты уже никого не было...

Я утомленно откинулся назад и только сейчас обратил внимание, что уже наступило утро и воздух наполнился перезвоном суеты. Неожиданно раздался звонок в дверь. В открытую мною дверь почтальон протянул конверт с армянскими марками на нем. Письмо из Центробанка Армении гласило, что графический знак драма – армянской денежной единицы, преподнесенный мною Президенту Республики в качестве подарка Армении в связи с 1700-летием принятия Арменией христианства, принят и утвержден.

Отложив письмо, я задумчиво посмотрел в окно. Там, за окном, люди уже приступили к своим обычным делам, череда которых идет изо дня в день, из года в год, из века в век.

Карен Комендарян

http://kenkomendaryan.blogspot.com/